Эдуард Лимонов. Дисциплинарный Санаторий

Ежедневная жизнь в любом из обществ белой цивилизации напоминает реальность хорошо устроенного психсанатория. Подавляющее большинство «больных», заколотые транквилизаторами, ведут себя разумно и послушно. У больных гладкие, упитанные лица, они довольны своим состоянием. Покой царит в Санатории…

Если случается скандал, медбратья-фельдшеры тихо и профессионально удаляют вдруг грохнувшегося на пол в припадке «больного». Удаляют тем незаметнее и тем элегантнее… в соответствии со степенью прогрессивности и богатства Санатория. В примитивных, менее «развитых» Санаториях провинции, какими были еще недавно СССР, Восточный Блок, «больных» до самого последнего времени удаляли грубо, с кровопусканием, с криками. Набрасывались, подминая, заламывая руки. Удаляли скандально. (Главный упрек Запада СССР до сих пор был направлен именно против употребления старых методов репрессий, но не против репрессирования как такового. Всегда осуждаем был непрогрессивный метод, но не суть.)

Слишком крепкая метафора? Карикатура? Ну почему же… Все элементы реальности дисциплинарного Санатория налицо. Бросается в глаза схожесть структур. Больные — Население. Всяких рангов и званий медицинский персонал — Администраторы. Медбратья-фельдшеры с большими мускулами, аппарат насилия, дабы держать в повиновении возбуждающихся «больных», — Полиция и Армия. Небольшая часть медперсонала психсанатория устраивает духовное обслуживание массы «больных» — работники культуры и коммуникаций — медиа, интеллектуалы.

Неприятное отличие современных обществ от Санаториев для психически «больных» состоит в том, что из психсанатория все же можно однажды выйти. Покинуть же общество можно, лишь сбежав в другое, практически идентичное общество. Из СССР в Соединенные Штаты, из Соединенных Штатов — во Францию. Минимальные различия в богатстве питания, в климате, в количестве держателей акций крупных компаний (в Восточном Блоке обыкновенно держатель один — государство); незначительные мелкие особенности поведения местных Администраций не скрывают подавляющей общности социальных структур Санаториев. О да, никогда не исчезающий конкурентный дух враждебности и благородная задача напугания «своих» «больных» заставляет Восточный и Западный Блоки Санаториев яростно соревноваться между собой. Обязанность служителей культуры и идеологии — рекламировать выгодное отличие «нашего» Санатория от их Санаториев. Куда бы ни перебежал больной, повсюду он неизбежно слышит, что «наш» Санаторий — самый лучший из возможных. Справедливости ради следует сказать, что определенный Санаторий может оказаться удобнее для данного «больного». В Западных Санаториях, например, разрешают безгранично делать деньги, в Восточных делание денег пока ограничено. В одних разрешают писать все, но публиковать все не разрешают, в других можно и писать, и публиковать что угодно, в результате Санаторий ломится от книг, но именно по причине этой девальвации «больные» читать не желают. Десяток стран Западного Блока практически не контролирует свои смежные границы (так они договорились), однако ничего страшного не происходит. Куда уйдет «больной» от своего места за обеденным столом Санатория? В несанаторный мир, в голодную Эфиопию? Б-р-р-р-р. Лишь совершенные безумцы решаются бросить ежедневную тарелку с теплым мясом. Старомодные Санатории: СССР и Восточный Блок до сих пор бессмысленно контролируют свои пределы…

После многих лет существования в Восточном Блоке так называемых «социалистических» администраций на сегодняшний день ясно, что они полностью имитируют «капиталистический» Блок Санаториев. До такой степени, что только различия количественного порядка существуют между двумя Блоками Санаториев. У них одна и та же цель: продукция и продуктивность. Один и тот же параметр: Gross National Product. Одна и та же концепция: развить продуктивные силы до предела. И одинаковая технология для достижения этого: иерархизация и статистификация человеческих масс с одной и той же целью — повышения эффективности их труда. Жесткий менеджмент администраторов, отдающих приказания с высоких правительственных сфер, ассистируемых компьютерами, накормленными холодными фактами рынка, цифрами конкурентности, спада и подъема акций. В обоих Блоках одна и та же доблесть — трудоспособность. И висит над Санаторием СССР лозунг "Труд есть дело чести, доблести и геройства!", а над американским — подобная ему до деталей "Великая Американская Мечта", то есть средство и для достижения коммунизма, и для достижения money предлагается одно — ТРУД.

Санаторий — самая механическая социальная конструкция, какая когда-либо существовала. Не отношение к Богу, не отношение человека к человеку есть ее фундаментальный принцип, но отношение человека к предметам.

Идеал Санатория — сам Санаторий. Потому у него нет цели, и, оправдывая свое существование, он находит оправдание в прошлом и в несанаторном мире. Истолкованная санаторными метрами история есть поступательное движение человеческих коллективов из бедности и страданий прошлых веков к кульминации истории — в уютно устроенное сегодня. Вчера истории, согласно такому толкованию, было ужасным, варварским, достойным презрения, потому что в нем не существовало всеобщего образования, автомобилей и телевидения, стиральных машин и электрического освещения ночи напролет улиц и архитектурных памятников, компьютеров, телефона и оплаченных отпусков. Обитатель Санатория жалеет жителей прошлых веков, лишенных блистательных игрушек, проживших свой век без комфорта. Достигнув цели, никуда не стремясь (за исключением еще большего development продукции и продуктивности), санаторный человек скучен. И скучна санаторная действительность. Скука в Санатории не просто эмоциональная атмосфера, но насильственно введенный, официальный климат. Поскольку возбуждение и его крайности (атрибуты поведения возбуждающихся) — отчаяние или восторг признаны Санаторием опасными, Санаторий предпочтительно выбрал скуку как идеальный общественный климат. Ибо «больные» должны быть ограждены от крайних эмоций, а она и есть средняя эмоция между восторгом и отчаянием.

Итак, good old Оруэлл, странный кентавр с ногами конного полицейского и тощим крупом анархиста, итонский галстук на шее, вдребезги ошибся. Живописав 1984 год, как тюрьму очень строгого режима, он уничтожил себя в глазах жителей конца нашего века, как футуролог. Следовало бы предвидеть, что две супервойны с горами трупов надолго дискредитируют моду на hard-насилие. Как и то, что развитие техники производства вооружит администрации продуктами массового соблазна, теми же, которыми соблазнял германцев Гитлер: неизбежный домик и «Фольксваген» плюс игрушки послевоенного прогресса. В забежавшей вперед Америке все это уже имелось во времена Оруэлла, и план Маршалла начал видоизменять лежавшую в руинах Европу. Оруэллу следовало обратить внимание на то, что делалось за океаном, а не увлекаться романтикой страшных сказок. Европейские девушки уже отдавались американским оккупантам за сигареты, нейлоновые чулки и шоколад. С тех пор массы охотно позволяют держать себя в повиновении в обмен на изобильную пищу и автомобили, отпуска, проведенные в теплых местностях, в обмен на сны, навеваемые теле- и видео: впервые в истории заработала система мягкого насилия. Заработала эффективнее тюрьмы, лагеря колючей проволоки и пыток.

С прибытием новой системы образовалась и новая шкала ценностей. По стандартам новой системы Уинстон Смит — примерный «больной» и с точки зрения сегодняшней Администрации заслуживает поощрения (за историю комрада Ожилви он заслуживает Доски почета или прибавки жалованья). Смит ведь труслив, вял, лишен честолюбия. Это требования администрации Большого Брата к «больным» (и к Смиту в частности) были чрезмерны, параноидны. В наши времена Смитом никто не станет заниматься. Никому и в голову не придет! Другое дело, если бы он был «возбуждающимся», его следовало бы сломать ради security Санатория и в назидание другим. Но в том-то и дело, что насилие стало разумным, выборочным, и Смит, биологически не принадлежащий к доминирующему меньшинству, оставлен в покое.

Оруэлл умер в 1950 г. Возможно, знай он об интересном китайском эксперименте, он переписал бы «1984»? Во время корейской войны китайские психологи открыли, что могут предотвратить побеги американских пленных, изолировав leading figures, содержа их под усиленной охраной, но оставив все остальное население пленных без какой бы то ни было охраны. Лидеры, оказалось, всегда составляли 5 % от тотального количества пленных. Эта же цифра, утверждают биологи, годна также для большинства видов животных. Доминантное меньшинство и у шимпанзе, и у волков всегда составляет 5 %. Исходя из подобного понимания человечества, управлять человеческими коллективами становится куда легче. Нет надобности в телескринах, наблюдающих денно и нощно за «больными», не нужен дорогостоящий тотальный террор, достаточно репрессировать и держать под наблюдением «возбуждающихся». Насколько же облегчается задача администрирования!

Администрирование лишь несколько более усложняется на практике, поскольку личный состав человечества находится в непрерывном движении: рождается, умирает, обновляется… И вопреки логике, но согласно генетике, leading figures рождаются как во дворцах, так и в хижинах. И не следует думать, что все эти 5 % — непременно "возбуждающиеся больные". Нет. Случай помещает представителей доминантного меньшинства в Администрацию Санатория, в охрану, в сферу идеологического обслуживания, куда угодно. В этих областях деятельности "возбуждение" даже поощряется до определенной степени. Следует отметить принципиальную разницу между natural leader — именно он биологический лидер, по рождению принадлежащий к доминантному меньшинству (на какой бы ступени социальной лестницы Санатория он ни оказался при рождении и впоследствии), — и лидером, ставшим таковым. Благодаря административной карьере, сделанной в аппарате власти, или благодаря наследованию, то есть от рождения помещенный в среду правящего класса. Революции обыкновенно не создают более справедливых обществ, но лишь (в пределах только одного поколения) восстанавливают биологическую справедливость. Насильственно перевернув пласты населения, они разрушают созданную иерархию и выбрасывают наверх именно людей доминантного меньшинства. Наполеон и его простонародные маршалы, Ленин, Сталин, Троцкий, Махно и советские маршалы гражданской войны тому служат яркими примерами. Без революционной ситуации эти герои никогда не поднялись бы нормальным социальным путем на поверхность, остались бы младшими офицерами, мелкими адвокатами, учителями и провинциальными журналистами.

"Прогрессивная" часть человечества прочно перешла на санаторный режим, однако населения вне Санаториев еще доживают кто поздний каменный век (несколько племен Новой Гвинеи, Амазонии и Африки), кто марксистскую эпоху (Албания, некоторое количество африканских и азиатских стран). В совершенно особом положении находится Иран (в противоположность всем законам "прогрессивного развития" вдруг взбунтовавшийся против своего европеизированного правителя и его «прогрессивного» режима), установивший на своей территории до сих пор «прогрессивного» режима), установивший на своей территории до сих пор неслыханную и парадоксальную форму правления — исламскую республику. Интересна враждебность этого самого нового общества в мире одинаково и к Западному, и к Восточному Блоку Санаториев.

Им — третьей стороне — евроцивилизация видится объективнее, и они не замечают вовсе подчеркиваемого усиленно обеими Блоками Санаториев различия.

В мире несчастливых варваров за пределами нашего цивилизованного мира царит еще дооруэлловское старомодное насилие. Оживляемое лишь современным блистательным оружием, закупленным ими у суперцивилизованных стран. Советские вертолеты, и американские, «стингеры», и французские «миражи» просвистывают в их непрогрессивных небесах. Жители Санаториев снисходительно презирают кровожадных «устаревших» варваров, простодушно забыв о том, что ни одна бойня нецивилизованного «слаборазвитого» мира не превзошла еще европейское Гинесс-бук достижение — 49 миллионов убитых в 1939–1945 гг. Пытки? В не оруэлловском, но историческом 1984 г. пытки состоялись на территории земного шара, и во многих местах, но все это были нетоталитарные дооруэлловские старомодные пытки. В Афганистане, к примеру, "freedom-fighters" обращались с советскими пленными согласно старым афганским методам, бывшим в ходу еще во времена Оруэлла-полицейского в Бирме, а еще ранее Киплинга, а еще ранее — в средние века. Прекрасным введением в изучение афганских нравов может служить рассказ Киплинга "Потерянный легион". Свежее описание афганских методов возможно найти в "Геральд трибюн" за 5 марта 1988 г.: "…распарывают, открывая живот пленного, нагнут его и тыкают головою в собственные внутренности", "сажают на острый кол", "отрезают пенис и ногти", "надрежут кожу вокруг вашей талии, и тянут кожу к голове, как будто рубашку снимают, и после бросят ваше еще живое тело на горячий песок", "привязывают ваши члены к четырем верблюдам и заставляют их бежать в разных направлениях". (Дополнительно пикантно покалывает в душе от доверительных указательных местоимений, употреблявшихся рассказчиком — «вашу», «ваши», «ваших», — и сохраненных редакторами "Геральд трибюн" при пересказе информации.)

Начитавшись подобных сообщений, наглядевшись на разрушенный Бейрут, на разбухшие трупы ирано-иракской войны (на телеэкране, разумеется), житель Санатория счастливо осматривается вокруг и готов закричать, подобно Уинстону Смиту: "Делайте это с Джулией, с советскими солдатами, сделайте это с моим соседом, но не со мной!"

Человечество не умеет пользоваться опытом своих прошлых несчастий. Оно неизменно ожидает, что насилие (или назовем его Злом, но не в христианском смысле, а определяя его как катастрофу для человеческого коллектива) появится в том же виде, в каком оно приходило на историческую сцену в последний раз. Символические пьесы 50-х годов всегда включают в число действующих лиц Силы Зла — молодчиков в черной коже и непременно в сапогах. Они или активно теснят, избивают, изгоняют со сцены позитивный персонаж, или видятся ему во сне, или (вариант) ворочаются за кулисами на манер античного хора. (По этому признаку Оруэлл может быть с полным правом отнесен к школе театра абсурда — к Ионеско и Беккету…) Пока искусство занимается перевариванием опыта прошлых насилий, новое насилие преспокойно проникло в жизнь человечества и, неузнанное, разместилось. Достаточно упомянуть здесь деятельность (тоталитарную по масштабам) американского National Security Agency (смотри "Intelligence Secrets" Фабрицио Кальви и Оливье Шмидта). Подслушивая всю планету с 4000 баз, разбросанных по глобусу, эта организация не вызывает почему-то у жителей Санаториев беспокойства. Очевидно, в значительной степени потому, что ее 200 000 сотрудников — аналитики и техники, а не молодчики в сапогах и униформе. Такова сила инерции человечества. Санаторный «больной» возмущен апартеидом в Южной Африке, к NSA он относится апатично. В последней мировой бойне уже присутствовали аналитики и доктора в белых халатах и техники (вспомним доктора Менгеле) со шприцами, но они не были главными действующими силами последней войны, и потому человечество зафиксировало их на заднем плане памяти. Очевидно, лишь после катастрофы — а ее непременно вызовет накапливание информации — человечество испугается своих ординаторов, своих, опасных блистательных достижений в области подслушивания и разглядывания — в сущности, достижений, обеспечивающих контроль над ним.

Контроль уже достигнут. Тотальное подчинение человека организации (человечества) уже произошло. По крайней мере в великолепном передовом созвездии дисциплинарных Санаториев. Доказательство того — с территорий Санаториев исчезли герои. Где герои в самом деле? Ведь во все иные времена они появлялись. Бернар Тапи или Ив Монтан — не герои, но идеальные «больные», Че Гевара, Мишима, Каддафи — герои несанаторного мира, но где наши местные, санаторные мужчины, "отличившиеся экстраординарными качествами и действиями, в частности, в войне"? Невозможно назвать "экстраординарными подвигами" деятельность Лоран Фабюса или Жоржа Марше, Франсис Брига или golden boys Уолл-стрит.

Иногда мы слышим, что органам охраны порядка удалось убить «возбудившегося» "Public enemy номер один", или о процессе над тем или иным «террористом». Медиа сообщает нам малейшие подробности ареста, детали одежды, но, как правило, невозможно понять, чего же, собственно, хотели эти public enemies. Почему они не выбрали легальную дорогу к власти, если они ее хотели и почему не предложили свои проекты переустройства общества на суд публики. Эти «террористы» (Аксьон Директ, Армэ Руж в Италии, Советская Армия в Западной Германии), они что, глупы или в Санаториях запрещена пропаганда идей радикального переустройства общества? На все эти вопросы нам, Public, нет ответов. Мы должны удовлетвориться тем, что наши враги ликвидированы или арестованы.

Возникает впечатление, что "тысячелетний рейх" большинства, диктатура несменяемых элит-администраций воцарилась в пределах цивилизованного человечества и диктатура эта пресекает все сомнения в своей мудрости и целесообразности. Все самодеятельные, не сверху, не исходящие от Администрации, но исходящие непосредственно от «больных» социальные инициативы и проекты изменения структуры Санатория безжалостно подавляются. Теоретики итальянской "Рабочей Автономии" Тони Негри и Оресте Скаль-зоне были приговорены в июне 1984 г. (!) каждый соответственно к 30 и 20 годам строгого режима. "Тони Негри, — гласил приговор, — не просто злой мыслитель. Он поставил также под сомнение правила гражданского поведения во имя проекта власти, основанной на совершении акций открытой войны против Государства, во имя искусственных и вредных политических формул…" Предчувствуя, что некоторые «больные» могут испугаться, услышав словообразования "злой мыслитель" и "вредные формулы", суд посчитал нужным оговориться. "Суд не имел в виду наказать слабого интеллектуала, человека мысли, за которого множество людей сочли бы своим долгом вступиться и мобилизоваться против преследующего правосудия. Негри пропагандировал мессиджи ненависти и насилия. Он материально контрибю-ировал в дело стратегического проекта дестабилизации институтов (общества), ища связей с другими подпольными группами". Профессор Негри живет во Франции (в 1986–1988 гг. нелегально). Ему угрожает возможная выдача итальянским властям. Между тем в его деле не фигурирует даже перочинного ножа. Он осужден исключительно за теоретическую деятельность. Для сравнения вспомним, что революционный философ профессор Карл Маркс в прошлом веке прожил вполне буржуазную жизнь. Администрации европейских Санаториев того времени еще не достигли кооперирования в области репрессирования самодеятельных инициатив "возбуждающихся больных", посему в Лондоне Марксу не угрожала выдача в Германию, и в Германии его не ожидало тридцатилетнее тюремное заключение. Несмотря на "вредные формулы", содержащиеся в "Коммунистическом манифесте".

Если поглядеть на созвездие Санаториев с уже упомянутой сторонней позиции, скажем из Ирана, и игнорировать несущественные (и все более уменьшающиеся) различия между Западным и Восточным Блоками, то их история последних сорока лет примет более понятный вид. Попытки самоопределения Венгрии, Чехословакии или Польши можно, смело игнорируя идеологический камуфляж, отнести к тому же феномену, что и попытки Корсики, Страны Басков, Северной Ирландии или палестинцев (в случае space-колонии Израиля на Ближнем Востоке) изменить карту созвездия Санаториев. Но оставьте ваши надежды, не успевшие сделать это под шум Великого Последнего Раздела 1945–1948 гг. Процесс окаменения, увековечивания структуры созвездия закончился. Соображения прагматичности или здравого смысла подавлены молчаливым общеевропейским согласием на status-quo. Интересны все более частые кооперирования Администраций против национальных движений, например среди новейших — Франции и Испании против баскских националистов. В 1938 г. в Мюнхене Англия и Франция предлагали Германии установление status quo подобного рода, однако понадобилась вторая мировая война, чтобы необходимость окаменения структуры созвездия сделалась возможной.

Карта европейских Санаториев заморожена. (Несчастливые две трети человечества все еще не успокоились. Лишь в несанаторных условиях способен был родиться Бангладеш.) Вечные, сменяющиеся в аккуратном престолонаследии Администрации кооперируют между собой в подавлении «возбуждающихся» наций и индивидуумов. Все это покрыто атомными зонтами в случае, если один из Блоков отважится на авантюру. ("Гражданину-больному" в данном случае не оставляют даже метафизического права выбора. Заложник своих и чужих, он даже не имеет права подкрепить свой дух референдумом. Его согласие на участие в коллективном самоубийстве не спрашивается. Он помещен в жертвы — заложник автоматически.)

Казалось бы, так как санаторное насилие направлено на «возбуждающихся», а 95 % населения оставлено в покое, режимы Санаториев выигрывают от сравнения с европейским прошлым. Однако направленное насилие более эффективно, и в этом смысле наше настоящее много репрессивнее прошлого. Бессмысленное, эмоциональное, не служащее целям охраны структуры Санаториев, насилие не практикуется больше цивилизованными Администрациями не по соображениям гуманности, но всего лишь прагматически. Уинстоны Смиты могут сегодня спариваться с Джулиями где угодно и как угодно, могут злословить, если им хочется, по поводу Большого Брата, в 1988 г. Администрации это не волнует. Насилие сняло сапоги и униформу и приняло прогрессивный облик добродушного дяди в очках. Вместе с молодежью дядя может, раскачиваясь, подпевать песне Боба Марлей «Revolution» или "I shot the sheriff. Нет, Администрации не исключили из своего арсенала убийства, когда это необходимо, они хладнокровно принимают смерти и личную ответственность за них (вспомним поведение железной дамы Тэтчер — смерть Бобби Сэнда и десяти его товарищей-ирландцев в 1982 г.), но убийство обыкновенно замаскировано (в случае «банды» Баадера — под самоубийство) или выполняется третьими руками.

Суды над «возбуждающимися», оставаясь по сути своей репрессивными, соблюдают обыкновенно требуемую по стандартам «демократического» общества процессуальность. ("Демократический" — один из эпитетов, присвоенных с удовольствием Санаториями Западного Блока в качестве почетного. Почему-то излюбленный Администрациями.) Обязательно присутствует на суде адвокат. Пусть он и бессилен перед заранее приготовленным (в интересах Администрации) приговором или в ряде случаев (первый адвокат Абдаллы) сотрудничает с Администрацией против подсудимого. Обязательно наличие жюри, пусть оно и состоит из мажистратов, то есть представителей той же Администрации. Процессы Абдаллы, или Аксьон Директ, или Бригад Руж в Италии, так же как и процесс бывшего лейтенанта СС Клауса Барби, — по сути дела, показательные зрелища, подчиненные не законам правосудия, но интересам Администрации. Бесцеремонно неюридические зрелища. Администрация настолько уверена в себе, что даже не попыталась сделать так, чтобы процессы выглядели убедительными.

***

В основе книги лежит метафора — уподобление современного «развитого» общества санаторию для психически больных, где гражданина-больного содержат и лечат в мягком и все же дисциплинарном климате. Уподобление понадобилось мне для создания эффекта «остранения», для того, чтобы читатель поглядел бы на привычный ему окружающий мир чужим взглядом (в данном случае моим. — Э. Л.). Невиннее совсем еще недавно широко распространенного несправедливого уподобления СССР Гулагу уподобление европейских (и европейского происхождения) обществ санаториям родилось, я признаю, именно в этой семье уподоблений. Общество-тюрьма, общество-концлагерь, почему бы не санаторное общество?

Я вынужден был пользоваться английской и французской социальной терминологией по той простой причине, что, уехав из СССР пятнадцать лет назад, русской просто не знаю.

В книге нет ничего, что бы не было уже известно читателю. Я лишь сложил всем видимые элементы в мою картину. Важен мой взгляд.

Возможно было выбрать сотню цитат из Ницше, Маркса, Фрейда, Достоевского и украсить ими книгу, но я предпочел внятно изложить мои мысли и мое видение мира. (Не обладая латинским полемическим темпераментом, я склонен скорее к ясной сухости.) Цитаты употреблены только в практических целях, а не для подкрепления моей позиции мнениями авторитетов.

В книге мало внимания уделено полиции. Потому что в «неполицейских», я настаиваю на этом, санаторных государствах мягкого режима полисирование есть одна из функций администрации и как самостоятельная сила полиция не выступает. То же самое можно сказать об интеллектуалах, оттесненных медией со сцены. Сегодня интеллектуалы не есть самостоятельная сила. Функция производства prefabricated мнений узурпирована медией. Сегодня мыслитель не Вольтер, не Сартр, но Ив Моруззи и Бернар Пиво — мыслители. Основная масса интеллектуалов служит в сфере развлекательного обслуживания Санаториев, в университетах и исправно выполняет свои функции. Интеллектуалы сегодня привилегированная вспомогательная группа, и их претензии на обладание истиной абсурдны, так же как и претензии на якобы особую "революционность".

Если в сфере производства профессиональные категории граждан разветвлены и многосложны, то человек социально-поведенческий может быть сведен к куда более простым категориям. Потому я оперирую в книге категориями "People", «администрация», "идеальные больные", «возбуждающиеся», «жертвы», а не какими-нибудь узаконенными blue-collar worker, white-collar worker и пр. Все большая универсализация стилей жизни, вкусов, потребностей и потребляемых продуктов сделала так, что различные отряды общества (профессиональные, возрастные, с различной покупательной способностью и т. д.) слились в один, с единой социопсихологией, — в ПЕПЛЬ (PEOPLE). Я намеренно отказался выделить из People буржуазию и мало употреблял термин "middle class", поскольку сегодня поведенческая психология рабочего мало или совсем не отличается от психологии буржуазии.

Фиктивным противникам санаторной системы также отведено мало места. Профсоюзы, компартия и даже крайние группы типа Аксьон Директ ведь не оспаривают принципы санаторной цивилизации Prosperity и Progress. Они возражают лишь против существующей системы распределения национальных богатств, предлагая заменить ее более справедливой, по их мнению, системой. В известном смысле оппозиционных партий в Санаториях нет. Экологисты и Фронт Насьональ оппозиционны каждая лишь одной гранью.

Мой анализ есть взгляд из Западного Блока, из Франции, страны, где я живу, и из Соединенных Штатов, где я прожил шесть лет.

Отношениям к Восточному Блоку Санаториев (СССР и восточноевропейские государства) уделено множество страниц, и куда меньше внимания досталось на долю несанаторного мира — 3/4 планеты. Почему? Прежде всего, потому, что из противоборства двух Блоков с нацизмом и между собой и сформировались санаторная цивилизация и санаторные общества. Во-вторых, количество моего внимания справедливо соответствует диспропорциональному вниманию, уделявшемуся до сих пор самим Западным Блоком СССР, одержимости Западного Блока Восточным. "Мы одержимы Востоком", — признался недавно администратор Эдгар Пизани постфактум. "Однако наши отношения со странами Юга куда более важны для нас… Отношения же с Востоком сделались сегодня проблемой не стратегической, но экономико-культурной". (Под «Югом» Пизани имел в виду страны Магриба: Алжир, Марокко, Тунис.)

То, что лишь экономико-количественные показатели (культура Толстого, Чехова, Шолохова и Солженицына есть одновременно и культура Стендаля, Флобера, Пруста и Камю, бесспорно) отличают Блоки друг от друга, было всегда очевидным. Лишь нарциссизм, невнимательность и необходимость иметь, пусть и фиктивного, Абсолютного Врага мешали Западному Блоку опознать лицо своего брата-близнеца. Абсолютный Враг остро необходим Западу для его внутреннего здоровья, для содержания своих граждан в субмиссивном страхе, для того чтобы переносить ненависть и агрессивность из «нашего» общества вовне. Еще вчера одержимые Абсолютным Врагом — СССР, сегодня Западный Блок Санаториев одержим Исламом. Без Врага (вернее, без идеи врага, ибо реальное столкновение нежелательно и избегается) санаторная цивилизация не может быть уверена в своем существовании, ведь она определяет себя, отрицая (морально осуждая) противника.

Я высказал в книге нелестные суждения о People — Народе. Что ж, рано или поздно кто-нибудь должен был высказать это публично. People очень долго уже пользуются иммунитетом не по заслугам, ханжески выдавая себя за жертву администраций, на самом деле являясь их подельником (со-конспиратором) и деля с ними прибыль. Администраторы знают истинную природу People, но предпочитают молчать, дабы сохранить миф о плохих администрациях (в противоположность всегда «хорошим» и невинным Народам), в своих целях. Тем самым сохраняется возможность соблазнения People «хорошей» администрацией. Выступить сегодня против диктатуры People кажется мне столь же благородной акцией, какой двести лет назад был бунт против абсолютизма.

Словарь, нами употребляемый, — это мы, терминология общества — само общество. Космополитическим средством выражения современного мира, как уже было сказано, все настойчивее становятся цифры — латынь современности. В символы же нашей эпохи следовало бы избрать проценты. Существующая, общая для всего созвездия Санаториев социальная терминология является одновременно и философской системой мышления о человеке и его функции на земле (согласно ей, Человек — производящее предметы животное. Машина), и системой функционирования Санаториев.

Термины: education — formation — employment — work force-social security — vacations — leisure time — family allowances — retirement — insurance policy — retirement — death… —самым непреклонным образом составляют цепь предсказуемой жизни. Как безжалостный конвейер, первыми зацепляют маленького Шарло зубья школы и передвигают на операцию formation, чтобы уже не отпустить никогда. Не давая Шарло опомниться, конвейер движет его от операции к операции — к смерти. Загипнотизированный определенностью социальной терминологии, ее обязательностью, массовый человек не имеет сил вырваться из зубьев социального конвейера. (Интересно, что даже привычный термин "свободные профессии" спокойно подразумевает, что все другие профессии несвободны.)

Разумеется, центральным термином в обществе, порабощенном трудом, измеряющем себя количеством труда, является ТРУДОЗАНЯТОСТЬ — EMPLOYMENT, оно же boulot, французского народного арго, оно же прославленное американское job. Это, без сомнения, самое употребляемое слово нашей цивилизации после «мама» и "папа".

Противоположность лучезарного солнца employment есть трагическое, страшное и грустное слово unemployment/chomage. Бюро unemployment — места скорби и тоски, подобные кладбищам, во всяком случае, такими они видятся обществу.

Абориген из песков Австралии не поймет ни счастливой лучезарности employment, ни трагичности unemployment, но в контексте санаторного общества эти термины также определенны и противоположны, как счастье и несчастье. Потерявший работу передвигается из респектабельной категории примерных тружеников-"больных" в категорию жертв. Не только абориген из песков Австралии, но и европеец эпохи Французской революции не понял бы причины самоубийства современного безработного.

В разделе жизни на куски (так вульгарно разделена на карте-схеме на стене туша коровы) — предсказуемые периоды, в статистике ее (среднестатистический «больной» уделяет столько-то минут в день такому-то занятию: кушает, какает, писает, смотрит телевизор…) содержится унизительная, безжалостная и непристойная бесцеремонность. Жизнь личности низводится обществом до нескольких программированных процессов. Администрация современного Санатория говорит о своем населении с циничностью практичного владельца фермы животных, рассуждающего о новом способе их содержания. И этой же фермерской терминологией пользуется само население, принимая реальность человеко-фермы. (С единственным отличием, что Санаторий употребляет не мясо и молоко животных, но их труд.) И дело не только в обидности терминологии, но в том, что вся мистическая сложность человеческого существа бесцеремонно сведена к механическим категориям. Терминология, заимствованная из сельского хозяйства, является популярной, единственно распространенной философской концепцией человека, хотим мы этого или нет, утверждаемой всякий раз, когда употребляются ее термины. Запугав человека страданиями, войной, голодом, безработицей, то есть свободой, заключив его в Санаторий, цивилизация превратила его в одомашненное животное, подчиненное механической дисциплине, в полу-человека, в под-человека.

Не стесняясь готовить молодых людей к концу жизни, предлагая (вот пример настоящего obscenity, в отличие от порнографии) начать строить свою старость с двадцати лет, выплачивая retirement insurance, общество ограничивает предел жизни, подчеркивает ее конечность и, по сути дела, декларирует неважность жизни, несущественность. Человек неважен, он умирает, a work force остается. Рабочая сила — вечная категория.

Цветущим (и наиболее фаворизированным) считается в Санатории возраст наибольшей трудоспособности. Пик трудоспособности обыкновенно помещают в пределах 30–40 лет. После возраста сорока пяти лет человеческому существу трудно удержать и еще труднее найти работу… Страшен последний этап жизни санаторного человека-животного — старость. В "senior citizens home" помещены отработанные отходы — конечный продукт: те, кто выброшен безжалостным конвейером, отпущен наконец восвояси. Перемазанные кашей ли, дерьмом ли, играющие в карты или сгрудившиеся у телевизора, бывшие work force страшны. Не старостью, которая сожалительна, но есть феномен нормальный, но жестоким бессмыслием существования. Зачем они были? В разные эпохи своей истории отвечавшее на вопрос по-разному человечество, возвеличивавшее то солдата, то христианина, на сей раз ответило на вопрос самым недостойным образом. Они были, чтобы послужить work force на человеко-ферме. Их индивидуальные для себя активности обыкновенно сводятся к двум: «насыщение» и «секс»… К старости удовольствие «секса» заменяется удовольствием сна и испражнения. Отходы общества в старческих домах есть (перестав быть producing machines) — shiting-machines (от shit — дерьмо).

Отделение возрастных слоев друг от друга в Санатории соответствует разделению животных на возрастные группы в передовом фермерском хозяйстве. Если бы христианство было живой силой, ему следовало бы восстать против антихристианской концепции человека-животного-производящей машины, объявить войну санаторному обществу, уйти в катакомбы. Но едва дышащая после двух тысячелетий активности церковь довольна маленьким теплым углом, оставленным ей в санаторном мире. Церковь уступила мир силам прямо враждебным учению Христа.

Санаторный моральный код не причисляет старческие дома (senior citizens homes/foyers de vieillards) к стыдным или негативным терминам. Они занимают вполне достойное место в санаторном словаре, обозначая места коллективного обитания стариков.

Негативные термины словаря, естественно, служат для характеристики жизнедеятельности тех, кого наш Санаторий (чаще всего наш Блок Санаториев) избрал во враги, являются атрибутами их социальной действительности или существовали некогда в презираемом нами, нашем неразвитом прошлом — в истории. Если «безработные» или "новые бедные" есть элементы санаторной реальности, то их негативность смягчается постоянной дискуссией по поводу способов устранения этих явлений. К тому же unemployment не абсолютно негативен — он дисциплинирует work force.

Распространен метод изъятия из словаря дискредитированного слова и замена его недискредитированными (лучше несколькими). В аппарате Администрации действительно нет службы под названием «Цензура», но есть службы наблюдающие, руководящие, координирующие (мягкое насилие любит расплывчатые синонимы). Деятельность, например, медии в Соединенных Штатах «координирует» федеральная комиссия коммуникаций (FCC), — пять ее членов назначаются Президентом. Во Франции телевидение координирует аналогичная комиссия (SNCL), — члены ее назначены Президентом и Премьер-министром. За публичной моралью наблюдает министерство внутренних дел. Существуют (всегда) запрещенные книги и фильмы. Например, в Санатории Франции в 1987 г. были сожжены (!) 17 000 экземпляров книги Лоран Галли "L'agent noir" (издательство Робэр Лаффон). Книга Кристиан Лаборд "L'Os de Dionysos" запрещена и арестована. Ведущий телепрограммы «Resistance», осмелившийся объявить высылку сотни малийцев из Франции противозаконной, противоречащей правам человека операцией, исчез с телеэкранов.

Слово «террорист» — самое черное в санаторном словаре — практически антитеза белоснежного Идеального Больного. Террористы — фигуры со статью антихристов. Часть их является в Европу с Ближнего Востока, из несанаторного мира, и мстят невинным населениям западных Санаториев (с риском для собственных жизней) за продажу Администрациями сверхсовременных оружий массового уничтожения их (террористов) врагам. До того как три сотни невинных американских «марине» были взорваны камикадзе — шофером — террористом в Ливане, невинный крейсер «Нью-Джерси» регулярно расстреливал из могучих орудий (с безопасного расстояния) невинными тысячами тонн снарядов ливанские деревни. Не подвергая сомнению действия родного Санатория, всегда принимая за аксиому его «хорошесть», санаторный «больной» не способен понять мотивировок действий "ближневосточных террористов". Между тем понять террористов легко, представив себе реакцию населения Бретани или Нормандии, если бы крейсер «Нью-Джерси» забрасывал бы своими невинными снарядами бретонские или нормандские деревни.

Встречаются еще в Санаториях и местные террористы. Германские, французские, итальянские… В 70-х годах их было много больше. Наши террористы обыкновенно хорошо образованы. Ганс Баадэр, до того как сделаться главарем "банды Баадэра", был многие годы главным редактором интеллектуального журнала «Конкрет», а Ульрика Майнхофф — талантливой журналисткой. Обыкновенно не принадлежа к People по рождению, наши террористы (как и подобает возбуждающимся) писали и пишут на своем знамени имя PEOPLE, конкурируя таким образом с администрацией за право представительства и защиты интересов People. У самих People нет ни способностей, ни возможностей разобраться, может быть, какие-нибудь террористы, став Администрацией, защищали бы их интересы лучше? Не терпящая конкуренции Администрация подавляет террористов старыми методами насилия. В 1988 г. на территории Гибралтара special forces ее маджести королевы застрелили троих ирландских террористов самым диким и трусливым образом, с расстояния менее метра, безоружных. Один из террористов был пробит шестнадцатью пулями! (Интересно выглядит в свете этого события возложение мадам Тэтчер венка на могилу отца Попелюшко — жертвы польских special forces.)

И террористы и Администрация апеллируют к тому же ЧУДИЩУ, к People, по причине того, что рынок идолов небогат. Бог покинул человека, кажется, навсегда или сделался безразличен к его судьбе, монархизм вдохновляет немногих, а популярность People у них самих, очевидно, никогда не иссякнет. Если предложить санаторному словарю нижеследующее определение термина «террорист», то, разумеется, в санаторном обществе с ним никто не согласится. Между тем оно вполне сбалансированное и отличается бесстрастностью. "Террорист, террористы — индивидуум или группа лиц, исповедующих радикальные социальные идеи, каковые общество не умеет или не желает абсорбировать (предложить публичную трибуну для их обсуждения). Лишенные легального участия в борьбе идей, они вынуждены с оружием в руках (путем террористических актов) попытаться достичь оглашения и (как они надеются) последующей победы своих идей".

Популярные фильмы обыкновенно изображают «террористов» злобными молодыми людьми с неуравновешенной психикой. Предводительствует бандой психопатов, как правило, человеконенавистник средних лет (бритоголовый садист или — вариант — садистка-лесбиянка). Сравнив кинематографический имидж террористов с кинематографическими стереотипами «фашистов-нацистов», заметим общность. Очевидно, ни в каком кодексе не сформулированное могущественное ТАБУ наложено на реалистическое изображение враждебных санаторной цивилизации групп как прошлого, так и настоящего. (Множество ТАБУ вдруг обнаруживается в практике якобы все разрешающего общества, если присмотреться.) Нацисты в фильмах обыкновенно или карикатурно глупы (в знаменитой серии MASH, в фильмах о французском Резистанс), или карикатурно жестоки. Трудно себе представить, как такие клоуны могли захватить всю Европу. В виде редчайшего исключения (как в фильме по роману Фредерик Фажарди "La theorie du 1 %", где юный немецкий солдат растерзан толпой французских крестьян) возможно увидеть немецкого солдата не клоуном и не садистом, но жертвой. Настоящего реабилитирования «фашистов-наци» никогда не произойдет, так как у населения Санаториев может возникнуть множество вопросов по поводу современности.

Моральное осуждение врага, окарикатуривание его — есть месть и одновременно вуду-церемония (изгнания памяти о прошлых унижениях, которым он подверг предсанаторную Европу, о том, что не «мы» победили Гиганта). Употребляемые по адресу врагов (прошлых и нынешних) и несанаторных обществ негативные фетишистские термины: тоталитаризм, нацизм, Гулаг (советский, камбоджийский, эфиопский…), сталинизм, диктатура (чилийской хунты, Стреснера, Ярузельс-кого до 1989 г…) есть охранительные ТАБУ, призванные блокировать мышление «больного». Они запрещают мысль, пресекают все попытки понимания, заменяя сложнейшие и всякий раз различные явления действительности упрощенным имиджем — символом. Гулаг и тоталитаризм звучат сегодня с той же силой, как некогда АД и ГЕЕННА Огненная или Вечное Проклятие. (Редко кто оспаривает в санаторной цивилизации упрощенные символические имиджи. Однако прочтя случайно книгу Грэхэма Грина "Getting to know the General", вдруг обнаруживаешь на месте (покойного) "диктатора Панамы" сложного и симпатичного человека Омара Торрихоса, на месте «диктатуры» — сложнейшую ситуацию маленькой страны, живущей, да, под диктатурой, но Панамского канала и Соединенных Штатов.

Употребительны в Санаториях имена четырех всадников Апокалипсиса: Souffrance, Douleur, Misere, Pauvrete. Этих предлагается избегать всеми силами, вплоть до самоубийства. Страшные всадники подстерегают отбившегося от стада, потерявшего работу несчастливца. "Если ты будешь плохо учиться, Джон (Жак), — говорят мамы Санатория подросткам, — то твоя жизнь пройдет в компании Souf-france/Douleur/Misere/Pauvrete. Между тем четыре всадника, которых страшится санаторный мир, есть всего лишь расплывчатые характеристики жизни. Даже в различные десятилетия XX века у различных Санаториев были свои представления о расшифровке символов всадников. (В романах XIX века возможно прочесть строки: "Он был так беден, что в комнате на полу не было ковра".) В 80-е годы в санаторной Европе Misere/Pauvrete расшифровываются как отсутствие общепринятого комфорта. Для многих «больных» Санатория необходимость ежедневно готовить пищу дома и невозможность посетить ресторан хотя бы раз в неделю есть Misere/Pauvrete. Пройдя тотчас после закрытия магазинов по торговым улицам городов Западного Блока, можно обнаружить в ящиках вдоль тротуаров овощи, фрукты, подсохший, но отличный хлеб, обрезки мяса и рыбы в таком количестве, что становится ясно, почему «голод» не добавлен пятым всадником к четверке. (Выходец из Восточного Блока — автор этих строк не раз обращался к услугам ящиков на рю Рамбуто и Бретань, успешно супплементируя свою диету. Уже будучи писателем. Эмигрантам из Азии и Африки европейцы смотрятся пресыщенными и неразумно придирчивыми гурманами.)

Что касается Souffrance/Douleur, они вовсе не означают в санаторном обществе пытки каленым железом или колесование, как в средневековом. Разумеется, побитый хулиганами гражданин испытывает реальные физические страдания и боль, но в таком случайном качестве они нисколько не пугают санаторных больных. И граждане не боятся ежедневно садиться в миллионы автомобилей, несмотря на много тысяч смертей в год и еще большее количество увечий. Механическое выборочное насилие автострад никого не пугает.

Те же Страдания-Боль употребляются в Санатории для обозначения моральных терзаний, отрицательных психологических эмоций. Скажем, souffrance от зависти к материальному уровню жизни соседа, получившего наследство, douleur подростка от невозможности приобрести мощный мотоцикл. (Мы оставим Страдания-Боль в области личных отношений: по поводу потери любимого человека (измены, смерти) без комментариев, так как нас интересует "человек социальный".)

В своем основном генеральном смысле Souffrance-Douleur санаторного общества символизируют иррациональный страх этого общества перед несанаторной «натуральной» действительностью. Страх обитателей теплой искусственной камеры-пузыря перед вольным миром вне его. Страдания и Боль в этом контексте есть процессы, свойственные активной, «свободной», не защищенной, но и не скованной санаторным режимом жизни. Могучим кодексом Санатория Страдания и Боль признаны безусловно отрицательными. Согласно этому кодексу, эмоции «больных» должны быть положительными, а существование должно быть pleasant. Приносить pleasure.

Но существует и иная, подавленная в санаторном обществе точка зрения на Souffrance — Douleur. ОНИ АБСОЛЮТНО НЕОБХОДИМЫ для поддержания человеческого существа в здоровом равновесии. Удаление их из жизни (так же как и удаление возможности экзерсирования разумной дозы личной агрессивности) привело к коррупции концепции человека, к превращению его в домашнее животное. Пусть и способное размышлять. Человек должен встречать препятствия в своей жизненной активности и преодолевать их. Быть «больным» Санатория противоестественно для его биологического вида. Да, человек всегда стремился устроить условия своей жизни, но одновременно он есть охотящееся животное и мыслящее существо: поместить его в мирные загоны Санатория в такой же степени аморально, как и поместить все человечество в оруэлловскую Океанию — тюрьму строгого режима.

Счастье в санаторном словаре отождествляется чаще всего с покоем, сытостью и материальным благополучием. Однако современные оракулы, ни SOFRES, ни Gallup Poll, никогда не попытались измерить и сравнить количество счастья в санаторных и несанаторных странах. Где, интересно, количество счастливых людей среди населения выше, в Париже или Бейруте? Несмотря на кажущуюся абсурдность вопроса, возможен сюрприз. Очень часто кинохроника демонстрирует нам руины Бейрута с перебегающими по ним молодыми людьми с автоматами. И лица этих молодых людей, как ни странно, вовсе не несчастны, но горделивы, независимы и часто украшены улыбками, несмотря на то, что нам много раз удавалось увидеть, как один из молодых людей падает вдруг, сраженный пулей. (Кинооператор похрабрее одаривает порой зрителя крупным планом развороченного осколками живота: в пурпурной массе детали мало различимы, и рана в живот впечатляет меньше, чем оторванные гранатой члены.) Напрашивается вопрос: почему все эти радостные молодые люди не покинут город, не сбегут от войны? А что, если молодые люди в Бейруте счастливы?

Их об этом не спрашивают. Обыкновенно медия интервьюирует почти исключительно жертв войны — детей, женщин, торговцев. Даже свой солдат не в почете в Санатории, тем более трудно ожидать от Администрации и People, чтобы они понимали чужих солдат и их удовольствия. Ассоциирование нас (себя) с жертвами, детьми и инвалидами не случайно, ведь обитатели Санатория именно инвалиды, их содержат как хронических больных, они неполноценны на всю жизнь, ибо добровольно отказались от некоторых функций человека. Они ведь даже не тюремные заключенные — те мечтают о свободе. Но БОЛЬНЫЕ.

После Democracy, Freedom — Liberty — наиболее употребимое слово-фетиш Западного Блока Санаториев. Он всегда восхвалял в качестве преимуществ своего Блока различные liberties. Вне сомнения, множество свобод возможны в Западном Блоке (и все большее количество свобод возможно в спешно ревизионирующемся Восточном). Свободы достигнуты, а общество, вопреки свободам, — дисциплинарное, основанное на ограничениях и запретах, и все большее количество полиции необходимо для поддержания существования демократии. Противоречие объясняется, если вспомнить о происхождении свобод, о том, что все свободы, осуществленные в санаторном обществе, есть свободы старые, сформулированные (в лучшем случае) в 18 веке, а то и ранее — еще при абсолютизме. Общество успело стать буржуазным, индустриальная революция изменила его в постиндустриальное, две мировые войны и PAIX ATOMIQUE сделали его санаторным, а свободы у граждан все те же, и отряд их не пополнился. Если Уголовный кодекс — свод действий, запрещенных гражданину, пухл, как Библия двух заветов, то Декларация Прав Человека и список свобод гражданина умещаются на считанных страницах. Если уголовные кодексы санаторных обществ обросли уже в санаторное время поправками, во много раз превышающими тексты самих законов, тексты свобод остались такими же тощими. К старым свободам, как и к старым законам Уголовного кодекса, нужны добавления и поправки по меньшей мере. К тому же образовались целые новые области жизни общества, в сфере которых свобода гражданина никак не гарантирована.

Почему так случилось? Дело в том, что целое столетие политическая борьба внутри европейской цивилизации в основном сосредоточивалась за или против радикального переустройства общества (во всяком случае, коммунизм и нацизм претендовали на радикальность). Путем революции или после победы на демократических выборах. Будущее представлялось или в контексте тяжелых «новых» идеологий (теологии), или в виде стабильного вечного капитализма. Опровергнуть или доказать детали марксистской казуистики казалось обоим лагерям куда более важной задачей, нежели формулировка новых законов, регулирующих жизнь существующего общества: новых обязанностей и свобод.

Результат единоборства европейской цивилизации с ее радикальными ересями оказался неожиданным. Нацизм побежден, а советский социализм и капитализм, изменившись под воздействием борьбы, преобразовались в два блока-близнеца, образовали "новый порядок", застывший под ледяным дыханием PAIX ATOMIQUE. Замороженный вместе со свободами, принадлежащими прошлому, еще прединдустриальному обществу.

Да. Да. Да. Старые свободы осуществлены в санаторных обществах Запада. И еще раз да. Но старые свободы потеряли смысл.

В Санаториях существует безусловная свобода печати. Получить разрешение на публикацию газеты или журнала нетрудно. (Практически это лишь регистрация.) Троцкистская Socialist Workers Party (SWP) в Соединенных Штатах публикует газету и журнал и, таким образом, пользуется freedom of press. Однако существующие лишь на членские взносы партии (малочисленной) издания SWP печатаются ограниченными тиражами 1000 и 1500 экземпляров. Распространяются они по подписке или продаются самими членами партии на улицах. Распространительная сеть недоступна этим изданиям, поскольку распространение стоит дорого и система private distributors позволяет последним выбирать издания, какие они желают распространять. В Санатории Соединенные Штаты Америки пресса — могучий хор, свобода печати существует, однако сказать, что в Соединенных Штатах существует равная свободная циркуляция всех социально-политических идей, невозможно. Взятая в качестве примера SWP не имеет практически никакого влияния на умы населения. Прославленный социальный консерватизм подавляющего большинства населения Соединенных Штатов объясняется во многом и тем, что консервативные газеты — колоссы, естественным образом финансируемые богатыми, задавливают своей массой журналы и журнальчики, выражающие иные социальные мнения и идеи. Лишь мысля в деревянно-формальных категориях, можно утверждать, что в Соединенных Штатах существует Liberty of press. Если свобода печати не подкреплена свободой равного финансирования и равных возможностей распространения, то она остается мертвой свободой.

Пример, приведенный выше, годен и для Санаториев Европы. Повсюду в санаторных обществах старые (наследственные) партии имеют все преимущества (Лидер Фронт Насьональ Ле Пэн абсолютно прав, говоря о диктатуре четырех партий во Франции): любое новое политическое движение (и движение мысли) попадает в заколдованный круг старых свобод, каковые в современных условиях не есть свободы, но ограничители свобод. Чтобы стать массовым, каждое движение должно обладать средствами агитации и пропаганды. Но овладеть массовыми средствами агитации и пропаганды оно может, лишь получив финансовую базу, а получить финансовую базу оно может, лишь став массовым.

Равномерный доступ различных политико-социальных идей к гражданину должен быть урегулирован и зафиксирован новой свободой: свободой равной циркуляции идей в обществе. Избегая ловушек старых свобод, она должна иметь в основе своей строгий принцип: идеи, поддерживаемые администрацией и финансово привилегированными группами населения, не должны иметь преимущественного доступа к населению.

Упрек в отсутствии "демократических свобод" есть обычный упрек Западных Санаториев несанаторному миру и важный компонент нарциссизма Западного Блока. (При этом всегда бывает забыта возможность других общественных традиций.)

Однако сравним свободы печати, скажем, в СССР в догорбачевскую эпоху и во Франции. Не возможность доступа рукописи к типографскому прессу (в этой области Франция выигрывает легко и без проблем), а эффективность циркуляции рукописей Самиздата в СССР с эффективностью циркуляции книг, опубликованных во Франции. Самые знаменитые самиздатские рукописи эры Брежнева — романы Солженицына и воспоминания Марченко — распространялись в СССР в десятках тысяч машинописных и копировальных экземпляров и были широко известны по меньшей мере многочисленной советской интеллигенции от Москвы до Новосибирска. Социальное эссе, книга, поддержанная медией (и всеми видами паблисити), будет продана во Франции средним тиражом 20 тысяч экземпляров. (Книга никому не известного автора — в лучшем случае 2 тысячи экземпляров.) Результаты реальной эффективности, как видим, сходны. Следовательно, роль типографского пресса не является незаменимой, типографский пресс возможно обойти. Смысл свободы печати в эру ксерокс-машин иной, нежели в 19 веке. Куда большее значение, чем доступ к типографскому прессу, приобрели сегодня средства распространения, продажи книг (и, естественно, идей вместе с книгами. Ибо вопреки предсказаниям Маклюэна книга осталась самым эффективным способом передачи мысли и результатов мышления).

Доступ читателя к книге усложнился. Подобно тому как с целью обесценить английскую валюту в последнюю войну германцы изготовляли и засылали в Великобританию тоннами фальшивые фунты стерлингов, так сегодня миллионы тонн фальшивых книг циркулируют в книжных магазинах Санаториев. Из 30 424 названий, выпущенных в 1986 г. французской книжной промышленностью, что же стоит купить и прочесть читателю? (Для сравнения: в 1960 г. было выпущено 11 200 названий.) Дабы помочь публике отличить фальшивые книги от нефальшивых, вместе с литературой росла и оформилась институция профессиональных литературных критиков. Институция эта всегда была далека от совершенства, а в санаторном мире критики не легче читателей могут разобраться в океане изданий. Роль верховного литературного арбитра, как бы полиции, играют сегодня несколько литературных телепрограмм. Телевидение (увы) является (как и во многих других областях) законодателем литературных мод, самовольно и единолично создает произвольную литературную иерархию и (как следствие этого) экзерсирует бесцеремонное насилие, вторгаясь и нарушая свободную циркуляцию идей и конкуренцию талантов. То, что подавляющее большинство литературной продукции не несет и никогда не несло важных идей, сути дела не меняет. Представим себе 19 век лишь без нескольких основных книг: без "Происхождения видов" Дарвина, «Капитала» Маркса. Представим себе, что этим книгам пришлось бы пробиваться к читателю в море из 30 424 названий и через литературные телепрограммы? Хватило бы у телеарбитров смелости пригласить никому не известного волосатого профессора, перебивающегося написанием статей для скучных экономических ревю? (О его существовании наверняка не знали вовсе члены тогдашней Французской академии.) Марксу и Дарвину очень повезло, что в их веке не было могущественных телепрограмм, направляющих массовые вкусы. Вопреки здравому смыслу, в припадках нарциссизма жители Западных Санаториев восторгаются "свободой печати" и отсутствием «цензуры» в Санатории. Но цензура, запрет книг и публикаций есть средства из арсенала старого hard-насилия а'ля Оруэлл и даже дооруэллского насилия. Антитезами старого hard-насилия и служили старые свободы. И только в той системе они имели смысл. Санаторный режим soft-насилия требует новых антитез — новых свобод.

Свобода слова в супергосударствах ничего не значит без свободы быть услышанным. Франция или Соединенные Штаты не каменные Афины, где можно было попросить слова, приподнявшись со скамьи в амфитеатре, собравшем всех или почти всех граждан города. Свобода слова, не подкрепленная свободой печати (внутри ее — свободами равного финансирования и распространения, как уже было сказано), не подкрепленная свободами радиослова и телеслова, есть мертвая формула. Возможность же выразить свой гнев по поводу устройства санаторного общества в кругу приятелей в кафе своего картье называть свободой стыдно.

Современному жителю Санатория все менее понятно, какой смысл заключался некогда в свободе собраний и манифестаций. А ведь они были во времена неодомашненного человека очень опасными свободами. Всякое большое собрание-манифестация кончалось в те времена прямой физической акцией толпы против существующего общественного порядка — бунтом. Но санаторная цивилизация прекрасно управляется со своими собраниями. Силы охраны порядка вооружены эффективными средствами контроля толпы, сами одомашненные граждане дисциплинированны, потому им позволяют собраться в организованную толпу и пройти под двойным контролем полиции и service d'ordre по улицам. (Нет оснований оспаривать необходимость контроля полиции за толпами. Она очевидна.) В Париже почти ежедневно происходит по меньшей мере несколько демонстраций. В 1968 г. «собрания» длились месяц и не привели к падению режима. Миллион студентов прошли в декабре 1986 г. по улицам Парижа, и никаких особенных беспорядков не наблюдалось. (Результат — проект неважного закона об образовании заморозили и убрали с глаз долой.) "Свобода собраний" — пример потускневшей в условиях Санатория, обессилевшей свободы. Лишь выход на улицы могущественных организаций — профсоюзов — имеет смысл. Но профсоюзы давно уже не покушаются на основные ценности общества, только на раздел прибыли. За пределами санаторной цивилизации — в Чили, или Бирме, или Корее — "свобода собраний" все еще жива, полнокровна и актуальна.

Задолго после окаменения формулировок свобод родились новые средства информации (они же средства внушения prefabricated мнений) — радио и телевидение. Старые средства presse ecrite благодаря новым технологиям обладают сегодня могуществом, какого себе не могли представить сильные умы: ни Декарт, ни Вольтер, ни Руссо. В их времена молва ("из уст в уши"), книги, функция которых была скорее сходна с функциями манускриптов, да элитарные листки — робкие прапрадедушки современных гигантов прессы составляли весь парк повозок средств информации, имевшийся в наличии. И сама информация и идеи были обращены лишь к малочисленному образованному классу.

Эмоциональное духовное и социальное меню санаторного человека поставляется сегодня в основном телевидением, радио и (в меньшей степени) прессой. Однако новых свобод, учитывающих новую действительность, не появилось. В телевидение, не спрашивая согласия гражданина, мертвой хваткой вцепилась Администрация и владеет им. А ведь, по сути дела, должна бы появиться новая свобода: законоутверждающая права гражданина на его телевидение. Каким-то образом граждане должны иметь контроль над столь могущественным средством тоталитарного контроля над ними.

Разумеется, Администратор, даже самого лучшего качества, не есть изобретатель мотора социального автомобиля, но один из множества шоферов этого многосложного аппарата. Очень возможно, что занятые борьбой с себе подобными и сложными отношениями с People Администраторы не сомневаются, что свободы, сформулированные пра-пра-прадедами, — живые свободы. Если это так, то их заблуждение не делает им чести. Если отдельные Администраторы знают, что свободы мертвы, держать в витрине мертвые свободы и похваляться ими перед своими и несанаторными гражданами равносильно фальшивомонетничеству.

"Свободные демократические выборы" — предмет особой гордости санаторной системы. В основе всеобщего избирательного права лежит устарелая досанаторная идея о том, что всеобщее образование сможет (способно) развить всех взрослых членов общества в сознательных граждан, понимающих равно и свое личное благо и умеющих, когда это необходимо, поступиться своим личным благом ради общего блага коллектива. Вторая основополагающая идея "свободных выборов" — предположение, что всякий гражданин способен иметь свое мнение. В идеале (если бы был возможен идеальный гражданин и все граждане были идеальны) демократическая система была бы идеальна. Однако реальность жизни человеческого коллектива доказывает как раз обратное — большинство граждан не имеют (не способны от рождения, нет времени выработать, нет желания выработать) своего мнения. Потому граждане (обработанные телевидением и всем оркестром медии) голосуют за кандидатов согласно prefabricated мнениям, подсказанным им медией и приготовленным в недрах все той же Администрации. Очевидно явное нежелание самих санаторных «больных» быть гражданами. В президентских выборах 1981 г. участвовало 28 517 660 человек, то есть половина населения Франции. В Соединенных Штатах в выборах обыкновенно принимает участие подавляющее меньшинство населения!

Пользоваться для выборов королевы красоты системой, при которой ее поручено выбрать слепым от рождения, абсурдно, с этим согласятся все. Однако доверить выборы лидеров Санатория легко гипнотизируемым, легковерным (они однажды уже выбрали 30 января 1933 г. "свободным демократическим" голосованием одного очень известного лидера), куда в большей степени несамостоятельным, чем это принято признавать, массам People равносильно выборам слепыми от рождения королевы красоты. Однако престиж "свободных выборов" не падает, растет. Их экспортируют в несанаторные страны, и возможно наблюдать сюрреалистические феномены, вроде «демократических» выборов 1980 г. на Ямайке, в которых конкуренты обстреливали ралли политических противников из автоматического оружия. (Погибло 800 человек.)

"Свободные демократические выборы" никому не придет в голову заменить иной системой выборов администрации. Они так же вечны, как САНАТОРИЙ, так же неоспоримы, как PAIX ATOMIQUE. Без демократических выборов и администрация, и People значительно уменьшатся в размерах. Церемония нужна обоим как баптизм, как освящение власти, как право на власть.

Во Франции, стране, где я живу, права человека упоминаются сотни раз на день по поводу и без повода. На телевидении, в прессе, на радио. "Франция — страна прав человека", — смакуют лидеры администрации и журналисты. Парадоксально, но Франция судит своих граждан по кодексу Наполеона. Юридическая система Франции не знает презумпции невиновности! Зато важнейшим принципом этой системы является «признание» подсудимого (заставляющее вспомнить о средневековой инквизиции), открывающее широкие возможности полицейского произвола. Обвиненного гражданина в стране прав человека арестовывают, и он ждет суда в тюрьме (системы выкупа под денежный залог, как в Соединенных Штатах, не существует). Ждет и два года, и четыре, и даже… пять. Право человека быть судимым и осужденным или оправданным не входит в хваленую Декларацию прав. Пересмотреть несправедливую средневековую юридическую систему обещают все администраторы, приходящие к власти. А пока судят по кодексу 1804 г.

Самой важной свободы (и индивидуальной, и коллективной) — выйти из-под козырька PAIX ATOMIQUE, если гражданин или коллектив граждан желают, у обитателя санаторного общества нет. В Декларации прав человека она не записана — свобода от коллективного безумия. Нет этой свободы и в законах отдельных стран-Санаториев. Обсуждению эта свобода не подлежит. Референдумов по данному вопросу не проводят. Согласия на наше самоуничтожение у нас не спрашивают.

Эдуард Лимонов
Подписка на обновления:
КНИГИ

  2020. Все права защищены.

Любое использование материалов допускается только с согласия редакции.

Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Эл No ФС77-59858 от 17 ноября 2014 выдано Федеральной службой
по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых
коммуникаций (Роскомнадзор).

Поддержать канал